Малыш и Карлсон... Где то сегодня.

Перепост естессно.

"Эта ночь точно никогда не кончится. Похоже, чертов дождь зарядил надолго, но дело не в дожде, совсем нет. Дело даже не в том, что сигареты тоже на исходе - половина мятой пачки, а выйти из дома нельзя, надо ждать... Впрочем, зато есть виски, весь холодильник забит бухлом под завязку, даже в морозилке ничего, кроме бухла и какого-то окаменевшего дерьма, раньше проходившего под названием "куриная грудка". Да наплевать.

Малыш поежился, глядя в черное окно, за которым на той стороне улицы дрожала в дожде полуразбитая неоновая вывеска. Что это за название такое вообще - "Лиловый туман"? Там что, бордель? А может, наркоту толкают под видом магазинчика с порнухой? Да какая разница. Он жил здесь уже третий год и до сих пор так и не удосужился зайти в заведение напротив. К тому же смысла нет, сигареты продают на остановке, а бухло всегда приносит с собой...
Приносит... Где его носит, кстати? Малыш положил ладони на выпачканный оружейной смазкой газетный лист, расстеленный на шатком кухонном столе. Потрескавшийся пластик выглядывал из-под газеты, особенно глубокая трещина была похожа на стрелу, наконечником впивающуюся в заголовок "Три трупа в Васапарке". Вот же говно. Вся эта квартира - убогое дешевое говно для тех, кто живет на социальное пособие. Кругом пластик, пожелтевший от кухонного жира и никотина, дверцы шкафов висят на разболтавшихся петлях. Хорошо хоть, тараканов нету. А еще хорошо, что никто не интересуется тобой - ни один сосед. Всем насрать.
Малыш усмехнулся, руки его работали словно бы сами по себе, проворно разбирая пистолет. "Странно, кстати, что тараканов нету", - подумал он. Эти твари повсюду, сунься в любой подъезд, шуршат под ногами, а стоит включить лампочку - разбегаются в разные стороны. В Рикенби везде так, это сраное стокгольмское Сомали не изменится, что бы ни пытались придумать местные власти. Чем больше сюда набивается всякой шушеры, не знающей даже пары слов по-шведски, тем грязнее становится вокруг. Гетто, куда лишний раз никто из полиции не суется, им проще героически спасти бездомную собачку или штрафануть пьяного. Это вам не зажравшийся Эстермальм или Васастан, где все друг друга знают.
Черт... Слышала бы мама, как ее Малыш Сванте отзывается о родном райончике - ахнула бы возмущенно: "Не смей! Это же наш дом!"
Нет мамы.
И папы нет.
Даже Боссе и Бетан больше нет. Никого из них.
Есть только альбом старых полароидных фотографий, где все счастливые и улыбаются. И на ноутбуке в папке немножко осталось, то, что не стерлось, когда в очередной раз навернулась система. Малыш никогда не был особенным спецом во всей этой хитрожопой компьютерной теме. Как-то работает, и ладно. В мастерской, куда он отнес ноутбук, долго спрашивали, что случилось. Ну бывает, упал со стола, в первый раз, что ли. Не говорить же, что смахнул по пьяни, когда в очередной раз мусолил фотки в папке, где мама живая, и папа с ней, и Боссе с Бет...
Никого нет.
Тот взрыв у метро был самым первым. Какая-то нежить в облике человека, очередной попрошайка, пробравшийся в сытую, дружелюбную страну нелегально, а потом наслушавшийся проповедей подпольного имама. Кяфиры не должны жить, так ведь? Все очень просто - покупаешь в магазине пару пакетов шурупов, кое-что из бытовой химии, а потом просто смотришь инструкции в интернете. Даже криворукий дебил справится. И, сука, бабах!
Они как раз поехали за покупками к Рождеству, такая благополучная семья, все наконец-то собрались вместе. Только Малыш остался дома, сопливил после лыжной прогулки с приятелями из универа Лунда. Вот смех-то, восемнадцать лет стукнуло пацану, а все еще горло нежное, как у певицы. Застудил - и чаю с медом, баиньки, съездите без меня, мам, ладно? Боссе здоровый, ему полезно таскать тяжести.
Теперь Боссе нет.
Сначала он думал, что задохнется от этой пустоты. Даже дышать было трудно, в горло как будто насыпали стекла. "Соболезнуем... примите наше сочувствие... денежная компенсация от государства..." - вся эта вязкая блевотина, от которой хотелось выть и разбить себе голову об стену. Наверно, он так бы и сделал. Послал подальше и Лунд, и ту телку... как там ее звали... Ингрид? Юханна? Да какая, блядь, разница... Целыми днями шатался по улицам, без цели, без смысла, руки в кармане куртки, капюшон поглубже на голову. Но не торчал, нет. Всегда терпеть не мог это говно.
А потом прилетел друг.
Появился как всегда неожиданно, будто из ниоткуда. Да может и правда из ниоткуда, а то где бы он пропадал столько времени? Прилетел, посмотрел на все это, на Малыша, который стоял в проеме балконной двери. Покачал головой. "Подрос, значит, щенок", - все, что сказал сначала, прежде, чем чиркнуть колесиком зажигалки и засмолить первую из пачки "Бленда". Малыш и сам не заметил, как вцепился намертво в потертую армейскую куртку, ткнулся головой, царапая лоб об какие-то жестяные значки на кармане. И сверху на волосы легла твердая мозолистая ладонь.
- Ревешь? Давай, браток, реви, не вредно...

Да где он?
Закончив собирать пистолет, Малыш вытер руки грязным полотенцем и прислушался. Он не волновался, конечно, но острая колючка беспокойства нет-нет, да и царапала где-то изнутри. "Ладно тебе, - прикрикнул он сам на себя беззвучно и яростно, - доберется, не ссы!"
А, наконец-то. Через минуту обострившийся в тишине квартиры (орущие соседи не в счет, они уже воспринимались фоном, как бубнящее радио) слух различил тихий знакомый рокот. Ближе... потом под тяжестью скрипнули ржавые прутья пожарной лестницы. Взвизгнула балконная дверь.
- Я когда-нибудь под этим ливнем убьюсь нахер, - Карлсон перешагнул порог, прошел в кухню, крепко ступая солдатскими ботинками. Сдернул со спинки стула полотенце, шаркнул им по мокрым волосам. - Малыш, ну блядь! Я тебя сколько раз просил не вытирать ствол полотенцем? Ветоши какой-нибудь найти не мог, что ли? Вон тряпка валяется!
- Не бухти, - Малыш не сердился, ему было просто здорово, что друг наконец-то вернулся. - Если ты повернешь башку, то увидишь, что твое полотенце висит вон там, на крючке. И оно даже чистое.
- А... - буркнул Карлсон, посмотрев туда, куда указывал палец приятеля. - Извиняй тогда.
- Чего так долго? Я тебе взял пожрать, но уже все остыло. Давись теперь холодным бургером.
- Плевать, холодный тоже пойдет, да и вообще я по пути перехватил, - Карлсон открыл холодильник и достал оттуда початую граненую бутыль "Джека Дэниела". - Главное, есть, что в печень залить.
- Этого добра у нас вагон.
- Не скажи, Свантесон, не скажи... Виски много не бывает. Хватишься его - а уже и нет, вылакал кто-то. То ли жадные чайки, то ли ханыги залетные, то ли товарищи по отряду...
- Лучше скажи, как добрался? Ветрище такой, что я боялся - с курса собьешься.
- Я? - Карлсон сделал пару полновесных глотков и со стуком припечатал донышко бутылки к газете. - Бля, Малыш... Ты погляди на меня хорошенько. Во мне за сто двадцать кило веса, и это, кроме мускулов, старый добрый шведский жир и дерьмо, сечешь? Меня базука с курса не собьет, куда уж там какому-то ветерку. А в придачу, в штанах кое-что болтается, это тоже прибавляет весу... И я не про "кольт" щаз. Кстати, вот бы девок позвать, а то аж пропеллер дымится.
Он зевнул во всю пасть и поскреб небритую щеку.
- Но нельзя. Надо потерпеть. Обойдусь пока... малиновым вареньем.
- Ты узнал? - спросил Малыш жадно. Он сжал руки в кулаки и подался вперед. Карлсон несколько мгновений молча глядел на него, и в желтых, не по-человечьи ярких глазах вспыхивали красноватые огоньки.
- Узнал, - сказал он. Малыш шумно выдохнул. Его плечи, закаменевшие в напряжении, вдруг задрожали. Карлсон сунул руку во внутренний карман куртки и достал замызганный лист бумаги. Положил на стол.
- Здесь все, - спокойно сказал он, положив сверху широкую короткопалую ладонь, поросшую по тыльной стороне жестким рыжим волосом. - Все они здесь. Адреса, имена. Мы их достали, ты понял, Малыш? Достали, нахер. Всех этих сук, до которых полиция не добралась.
Сванте Свантесон по прозвищу Малыш, хрипло и негромко рассмеялся.
- Семь лет... - сказал он, выталкивая слова через сжатые намертво зубы.
- Семь лет, - повторил Карлсон. Потом хмыкнул весело:
- Что главное для солдата, а, Малыш?
- Поесть горячего, надеть сухое, поспать в тепле, - не задумываясь, отозвался Сванте.
- Особенно поесть. - Карлсон еще раз отхлебнул виски и прислушался к заурчавшему животу. - Ты что-то там про бургер говорил? Домашние тефтели, конечно, подошли бы лучше, но ничего, я обойдусь и твоим фастфудом. Лишь бы можно было прожевать и проглотить. А ты - пошел спать, ясно?
Малыш вогнал полный магазин в пистолетную рукоятку и медленно, очень медленно перевел предохранитель.
- Да, - сказал он. - Завтра будет длинный день." (с)

Смеялся до слез)

ЭХ! Были же времена)

"В 1995 году известный красноярский бизнесмен и популяризатор спорта Сергей Зырянов решил организовать футбольный турнир на Северном полюсе. Участвовали команды завода по производству холодильников (кто бы удивлялся, Северный полюс ёпты) "Бирюса", КВНщиков, полярных летчиков, детского интерната, "дворовая команда Зырянова", состоящая из бизнесменов, команда отряда космонавтов и т.д. Проводилось это под наблюдением "Книги рекордов Гиннеса", эксперт которой должен был зафиксировать первый в истории футбольный турнир на Северном полюсе.
Кроме того, Зырянов пригласил музыкантов группы "ТаймАут", чтобы и они приняли участие в турнире. В кипучей голове лидера группы Александра Минаева тут же родился вопрос: а были ли в истории этой географической точки музыкальные концерты и, собственно, что нужно, чтобы выступление группы состоялось и его тоже внесли в Книгу рекордов того самого Гиннеса. Выяснилось, что концертов ранее не было, и всего-то нужно отыграть более одной композиции и иметь импровизированную сцену и зрителей.
Итак, 21 апреля на Северном полюсе при температуре -38 и скорости ветра 5 м/с впервые в истории состоялись:
а) футбольный турнир - 8 команд по 7 человек (победила "Бирюса")
б) концерт, на котором группа "ТаймАут" отыграла 12 минут, исполнив композиции "Ёхан Палыч" и "Песня про навоз", далее не получилось - лопнул пластик на барабанах.

Что такое Северный полюс могут представить даже люди там никогда не бывавшие. Холодно, ветрено, мерзко. Народ еще по дороге на полюс нагрузился спиртным по полной программе. Говорят, что пили даже пилоты. Трезвых, как уверяют, было всего двое православных, соблюдавших пост. С собой они взяли фрукты (заледеневшие и поэтому непригодные в пищу) и рис (на морозе напоминавший гранитные крошки). Остальные ни в чем себе не отказывали. Ни в водке, ни в спирте.

В момент исполнения песни "Ёхан Палыч" из за торосов выехала упряжка. Это канадец Вил Стайгер воплощал свою мечту: добраться до Северного полюса и установить там флаг своей страны. И почувствовать себя королем мира, увидев макушку планеты.
Увидел же он сотню пьяных русских, горланящих песни, хлещущих водку и играющих в футбол.
Канадцу обрадовались, предложили присоединиться.

Поначалу, он не мог ничего не мог сказать, кроме «Crazy, crazy, crazy…»*, а потом сказав-"вечно эти русские все испортят...", плюнул, обозвал Северный полюс проходным двором и, пробыв на полюсе несколько минут, увёл свою экспедицию обратно в Белое Безмолвие, чтобы ещё три недели тащиться к далёкому канадскому берегу.
Уставших игроков долго доставляли на материк. Сперва их привезли на станцию "Северный полюс-89", а потом должны были самолетами вывозить приезжих на Таймыр и далее, "местных" на Землю Франца-Иосифа, продолжать работу по изучению Севера."
Ну и для тех кто не знает, что это была за песня:

Вот так вот.

"Страна славян ровная и лесистая. И они в ней живут."
Ахмад Ибн Руста (восточный учёный-энциклопедист конца IX — первой трети Х века)

Просто.

"Помните почти волшебную, сказочную победу сборной Дании на Евро 92. У этой сказки есть и другая сторона, но она не веселая, более того страшная, но божественная.
В 1992 году по политическим причинам сборная Югославии была отстранена от участия в турнире проходившем в Швеции.
Это событие типичный "Черный лебедь", привело к тому, что не попавшая на турнир и проводящая в отпуске на курортах сборная Дании, была приглашена заменить югославов.
По началу никто в Дании не поверил в эту новость, все думали розыгрыш. Потом не верил в это тренер датчан Рихард Меллер-Нильсон, позже когда уже стало ясно, что это не розыгрыш, стали собирать датских футболистов со всех курортов мира, дело это было очень сложное, хотя бы потому-что и футболисты думали, что это розыгрыш и вешали трубки.
С большим трудом тренеру удалось уговорить футболистов прибыть в расположении сборной. К примеру Михаэль Лаудруп не приехал, он, конфликтовал с тренером, и не хотел прерывать свой отдых, тем более все в мире понимали, что Дания едет на турнир в качестве статистов.
Это понимал и Меллер-Нильсон, поэтому он попросил футболистов не прерывать отдых, так как после трех игр каждый смог бы продолжить его. У команды не было ни плана тренировок, ни анализа соперников, вообще ничего не было. Идея была в том, что выйдем на поле, коснемся мяча, а там видно будет, что делать дальше.
Так же от чемпионата первоначально отказался Ким Вильфорт, причина ужасна, его маленькая дочь умирала в больнице для больных раком. Тренер и команда понимали в каком ужасающем положении находится отец Вильфорт. Ему было предложены любые условия, какие он сам выберет. Он отказался.
Но, больной девочке стало лучше, и она и вместе с женой Кима, попросила его поехать на чемпионат. Тренер Нильсон, разрешил Вильфорту после матча сразу возвращаться в Данию, благо все было очень близко.
Первый матч Дания играет вничью с англичанами, во втором проигрывает Швеции, ребенку становится плохо, и в перерыве жена просит Вильфорта срочно вернутся в Копенгаген. Вильфорт собирает чемодан, уезжает и просит товарищей его не ждать, он принял решение покинуть турнир. Все всё понимают, Ким уезжает.
Матч с Францией он смотрит уже в больнице вместе с дочерью. Дания открывает счет, Франция сравнивает, все шло к вылету, но в самом конце Эльструп забивает Франции победный гол.
Вильфорт видит, как вся больница, оглашается счастливыми криками, больные, несчастные люди, которым осталось жить почти ничего, люди стонающие и плачущие от страшных болей, лысые, худые, изнеможенные, и потерявшие блеск в глазах, вдруг оживают, и он видит вокруг счастливых людей. Он видит как во всех палатах ликуют, он видит свою счастливую дочь. Они забыли про свою смертельную болезнь, они счастливы, хотя бы на время матча, они забыли о своих мучениях. Вильфорт запирается в туалете и рыдает. Сердце Вильфорта разрывалось от радости и боли.
В полуфинале Данию ждет почти непобедимая Голландия, это главный претендент на победу. В составе Ван Бастен, Райкард, Куман, Гуллит, Бергкамп, Блинд, Франк де Бур, Ван Брекелен, они жаждут победы, им нет равных. Вильфорт после прозрения в больнице, и просьбы больных, просьбы дочери возвращается в сборную.
Он знает, он помнит, для кого Дания играет, для кого он должен забить, он помнит, что именно сделает смертельно больных людей хоть чуть-чуть счастливее. После основного времени 2-2.
Бьют пенальти, Бастен пробивает ужасно. К точке подходит уставший, исхудавший, весь на стрессах, в тяжелом психическом положении Ким Вильфорт.
Он смотрит в небо, смотрит в сторону Копенгагена, бьет и забивает. На глазах его слезы, ведь он знает, что дочь и все больные сейчас там в пропитанных смертью палатах, счастливы, и забыли все свои несчастья перед телевизором.
Дания в финале похожем на сказку написаную другим датчанином Г.Х. Андерсеном.
После матча он сразу уезжает в Данию, дочери стало совсем плохо. Семилетняя Лин умирала. Вильфорт отказывается играть в финале, но его родные и все больные клиники буквально выгоняют его из палаты и требуют вернутся и выиграть для них кубок Европы. Этого просит и дочь, когда находит в себе силы говорить.
Вы все помните финал с Германией, датчане рано открывают счет, потом их прессуют немцы, они уже были близки, что бы сравнять счет, но за 11 минут до конца матча Ким Вильфорт забивает свой самый важный мяч в жизни, и делает мечту всей нации реальностью.
Но он думал, только о тех, кто сейчас там, умирая от боли и безисходности в раковых палатах, празднуют успех. Он понимал, что футбол и победа вырывали людей из их мучительного ада. Он, нет, все они, вся команда, сделали это для них, для всех них, и для умирающей Лин.
Гол Кима в финале немцам считается одним из самых эмоциональных и трагических голов в истории футбола.
Летняя сказка сборной Дании войдет в "золотой фонд" истории футбола.
Лин Вильфорт умерла через несколько дней после финала. В последние часы жизни, она сказал, что гордится отцом. Ее мечта сбылась Дания выиграла, а папа был сильным. Он мечтала перед смертью увидеть летнюю сказку сборной Дании, и она ее увидела. Это была сказка написанная для нее, и для таких же как она. Они были счастливы тем летом.
Год спустя после чемпионата Европы у Кима и Мины Вильфорт родилась дочь Рикке."
(с) Rovshan Kerimov

Учимся расследовать преступников.

Как я уже неоднократно писал, светский средневековый суд был гораздо более суровым к подсудимому, нежели суд церковный. Будь то суд епископа или даже суд службы святого следствия.

И бывали случаи, когда уголовник, чуя, что ему светит веревка (а то и колесо), начинал выдавать себя за одержимого бесами, чтобы дело передали суду церковному, самому гуманному на то время. Но, как вы понимаете, у отцов-инквизиторов желания заниматься такими вот ребятами вовсе не было, и они придумали шикарный способ выявления фальшивых одержимых.

Итак. Берем девять одинаковых стаканов, ставим их в три ряда. В два стакана каждого ряда наливаем святую воду, в один стакан каждого ряда – простую. Ставим все на стол, вводим задержанного в комнату. Приказываем ему выпить по одному стакану воды из каждого ряда. И если он три раза безошибочно выбирает простую воду, брезгуя святой водой, то дело тут, скорее всего, и правда нечисто. А если он спокойно пьет святую воду, то никакой он не одержимый и за дело снова могут приниматься хмурые дознаватели, не обремененные рясой.

Кстати, я читал об этой практике и в биографии святителя Луки Войно-Ясенецкого, великого христианского подвижника и не менее великого врача. Только он писал о том, что этот способ применялся в лечебницах царской России для того, чтобы отличить одержимого от душевнобольного.(с)

Архитектор и дизайнер.

Архитектор и дизайнер Адольф Алоизыч с радостной улыбкой, изучает модель народного, германского автомобиля. (Который, если быть честным, на 50 лет его пережил). 15564616_80015565852_1000

Перепощу, а то ведь пропадет же. Один из моих из любимых Авторов Вадик Лейтенант.

А рассказ очень романтический и офигенный:

ОСЕНЬ СТАРОГО ДОМА
Когда наступила осень, она сделала это быстро и как-то крадучись. Осень пробежала по городу, точно кошка на мягких лапах, огибая лужи и недовольно отряхиваясь от падающих с крыш холодных капель. Над головами прохожих синело неправдоподобное, ни на что не похожее небо, в лужах по утрам тонкой блестящей корочкой намерзал лед, но еще совсем не чувствовалось того, что скоро будет зима, и поэтому о зиме совершенно не думалось.

Однажды днем Она вышла из дома, сунула руки в карманы рыжей куртки и пошла по улице, глядя, как небо отражается в воде под ногами, и как желтые мокрые листья устилают дорожки старого парка. Здесь было тихо, и даже хозяева знакомых собак, обычно гуляющих здесь, сегодня не попадались навстречу. "Воскресенье же, - думала Она, на ходу вороша носками ботинок груды разноцветных листьев, - сегодня все спят, потому что завтра на работу, и снова наступит неделя ожидания. Выходные... какое смешное слово. Как будто в понедельник все куда-то заходят, серьезные такие и мрачные, а в пятницу вечером уже открывается дверца и их выпускают обратно, погулять".
Над Ее головой звонко застрекотала какая-то незнакомая птица, но когда Она подняла глаза, в мешанине голых веток никакой птицы разглядеть было нельзя. Синее небо накрывало парк огромным светящимся куполом, и под этим куполом на земле, среди рыжих листьев, маленькой точкой светилось в ответ Ее сердце.

Она прошла совсем близко от кирпичной стены старого дома. Протянув руку, пальцами провела по мокрым кирпичам, которые видели, наверно, десятки тысяч таких же солнечных дней. На кончиках пальцев остались капли воды, а старый дом поглядел на Нее всеми своими окнами и точно беззвучно что-то шепнул в ответ. Она засмеялась и прибавила шаг, потом вдруг нахмурилась. Что-то было не так в этом шепоте.
- Девушка, осторожнее, - вдруг скрипуче раздалось над самым Ее ухом, и Она испуганно отскочила в сторону, тряхнув черной челкой, точно маленький пони. Сзади никого не было, и Она удивилась. Поглядела туда-сюда, обернулась на пятке вокруг себя, внимательно оглядывая дом и растрепанные кусты акаций.
- Осторожнее, - снова проскрипел этот "кто-то", - Вы можете запнуться, здесь из-под травы давно торчит... как ее... да, проволока.
Она присмотрелась, и на этот раз увидела того, кто с Нею разговаривал. Увидела - и тихонько ахнула. Их было двое. Каменные, рогатые, с когтистыми лапами и клыкастыми мордами, они поддерживали покосившийся балкон, и мускулы на их передних лапах вздувались от напряжения.
- Что вы тут делаете? - спросила она. Испуг уже прошел, и на его место пришло любопытство. К тому же, Она увидела голые серые животы, покрытые холодными каплями ночного дождя, и Ей вдруг стало очень жалко этих каменных.
- Мы тут сторожим, - на этот раз отозвался второй - медленно, как будто пережевывая непривычные слова. Видимо, он говорил вслух очень давно, и теперь вспоминал, как это делается.
- Сторожите? Этот дом? От кого? Он же старый... - Она рассмеялась и подошла поближе. Первый Страж (про себя она решила, что именно так и будет их звать - Стражи) как-то ухитрился пожать плечами, с которых посыпались листья, облетевшая с деревьев кора и старые каштаны.
- Но ведь мы сторожим не дом от кого-то, а кого-то от дома. Этот дом... - он снова замолчал, двигая тяжелой клыкастой челюстью. - ...Он старый. Старый и совсем недобрый. Слышишь?
Она прислушалась. В окне рядом тоненько зазвенело, задребезжало стекло - будто кто-то протяжно и тихо завыл, и от этого Ей вдруг стало неуютно, а синее небо словно подернулось хмурью.
- Ой, - сказала Она очень серьезно, - а что это?
- Это дом, - вступил в разговор Второй Страж, - когда он злится, он всегда такой. Но ты не бойся, мы же здесь.
- Да я не боюсь, - Она пожала плечами и перекинула за спину размотавшийся конец зеленого шарфа, - просто это как-то... нехорошо. Неправильно. Здесь же такой красивый парк, деревья, солнце, и вдруг - недобрый дом.
Стражи переглянулись. Тот, которого Она про себя назвала Вторым, грустно посмотрел на нее.
- А все потому, что этому дому крепко досталось, - философски заметил он, как следует упираясь рукой в балкон. - Сначала его хотели снести...
- Вместе с вами? - снова ахнула она.
- Ну да. Ты сама подумай, куда нас еще девать? Не в музей же... Потом дом решили оставить. А потом снова дали команду снести, и уже даже приехали и начали ломать стену. Но приказ опять отменили, и дом остался стоять. От этого у него окончательно испортился характер. Вы, люди, очень переменчивые существа.
- Это точно, - снова рассмеялась Она. Потом подошла к стене дома вплотную и осторожно прижала к ней ладошку. Два Стража следили за ней внимательными глазами, и в их каменных зрачках горели крошечные синие искорки.

- Не сердись, дом, - попросила она, и почувствовала, как стена под ладошкой чуть дрогнула, - я бы никогда и ни за что не стала тебя сносить. Ты мне нравишься. Я же всегда любила гулять по этому парку, но никогда толком не обращала на тебя внимания. А сейчас, осенью, меня занесло к твоей стене, и скоро занесет еще куда-нибудь, может быть далеко-далеко, но я буду помнить твои окна, дом.
Старый дом молчал, но ей показалось, будто окна на краткий миг посветлели, и снова стали самыми обычными стеклами.
- Надо же, - проворчал Второй Страж, - старик, похоже, тебе поверил. Просто удивительно. Значит, сейчас он уснет, наконец-то.
- Наконец-то, - эхом отозвался его близнец, - и мы тоже уснем, и будем спать всю зиму и грезить о весне, на нас будет падать снег, и мы превратимся в два белых сугроба. Это лучше всего - просто спать и видеть во сне весну.
- А потом вы проснетесь? - серьезно спросила Она.
- Конечно, - кивнули головой сразу оба Стража. Потом первый хмыкнул и проскрипел:
- Но все равно, тут бывает ужасно скучно.
- А знаете, что? - Она внезапно хлопнула в ладоши. - Я могу читать вам вслух!
- Читать...? - задумчиво спросил Первый Страж.
- ...вслух? - закончил Второй.
- Я хорошо читаю вслух! - гордо сказала она. - Вам обязательно понравится. Ой, у меня даже книжка с собой. Вот, послушайте.
Она уселась прямо на ступени, подложив под себя рюкзачок, из которого достала книгу. Раскрыла ее на первой странице и прочитала первую строчку.

Старый дом тихонько проскрипел еще раз, и стал внимательно слушать. Стражи тоже молчали, развернув в Ее сторону чуткие каменные уши. И над ними, над всем парком, снова ослепительно синело яркое и чистое небо.